Зелёная дверь

Космогония Эмили Зины: Есть большой, огромный великан. Больше всего мира. Больше всех планет. Он читает книгу о нас. Если он перестанет читать — мы исчезнем.

*
Язык — странная штука. Эмили в ноябре будет шесть лет, но она продолжает систематически путать «lemon» и «melon». Так лимоны в нашем доме становятся дынями. Вероятно, потому, что мы редко едим дыни!

*
Бабушка с интересом расспрашивает Эмили о школьной жизни, о том, как теперь проходят её дни:

— And what do you do when you come home from school? (А после школы что ты делаешь?)
— After school I pretend that it never happened. (Пытаюсь представить, что школы не было.)

(Не волнуйтесь: эта девушка просто остра на язык. На днях она заявила, что больше не скучает по детскому саду, потому что школа - лучше.)

*
Эмили нахлобучивает мою шляпу себе на голову так, чтобы выглядывал только один глаз:

— Now I am cool and mysterious, and nobody knows if I’m good or evil.

*
Спорим, кто больше любит сладкое:

— I like dessert the full circle! I like it for the whole Earth! I like dessert till I die!

(На этом месте я сдаю позиции.)

*
Ну что же, Эмили уже собралась замуж, и даже на свадьбу меня пригласила. У меня в её возрасте ничего такого не было, а то, что было — в семь лет и далее до конца школы, нет, университета — было very unrequited. Тем временем пятилетняя Эмили Зина приходит домой и заявляет: “Tao asked me to be his girlfriend, and I said yes.”

*
Разглядывая город с вершины холма:

— What if the nature gets mad? Will it start the world all over again? (Что, если природа придёт в ярость? Она начнёт весь мир заново?)

По дороге в Амстердам самолёт приземляется в Цюрихе. Здесь солнечно, и облака плывут вровень со взлётной полосой - как будто мы приземлились на летающем острове. Я лечу на север в зелёном платье - встречать летнее солнцестояние среди учёных и ведьм.

На вокзале тут же встречаюсь с М., которую не видела много-много лет - она улетела в страну Оз в позапрошлую эпоху, до чумы, до войны, до того, как у меня появилась дочь.

По дороге в Маастрихт поезд останавливается - поломка проводов. Местные жители пересаживают нас на другой поезд, с другого - на третий, с третьего - на четвёртый... Я теряю счёт, теряю и обретаю попутчиков, теряю терпение, нахожу свою студентку Клару, которая едва не теряет чемодан на перроне. К вечеру мы добираемся до города, и я чуть не теряю сознание от жары и усталости.

Мы с Кларой по-студенчески делим одну комнату на двоих. Наша хозяйка - художница: когда-то она тоже преподавала в университете, но однажды решила, что не это ей нужно для счастья. (А тебе что нужно для счастья, Аня?)

Всю неделю я буду ложиться спать глубоко за полночь - потому что нам с Кларой никак не удаётся наговориться. Клара знает японский и рекомендует мне аниме. Клара выросла на ферме, где её родители выращивают сахарный тростник (она не любит сладкое). Клара говорит: если разбить камень, внутри часто находишь кристаллы. Клара впадает в ярость, если оторвать её от чтения - поэтому она старается не читать слишком увлекательных книг. Клара слишком много работает. У Клары есть 3D-принтер, на котором она печатает всё от сложносочинённых хранилищ для проводов до мыльниц и абажуров. Клара в детстве увидела Саграду Фамилию, и уже никогда не будет прежней. У Клары огромные карие глаза и гладкие чёрные волосы, собранные в тугой хвост. Она выше меня. Каждый первый студент-PhD на конференции пытается позвать её на свидание, но Клара неумолима: "Они спрашивают, что я люблю больше - лес или океан - вместо того, чтобы спросить про 3D-принтер!"

По дороге в конгресс-центр я спасаю божью коровку и узнаю запах цветущей липы. Каждое утро мы ищем, где позавтракать - голландцы поздно встают и рано ложатся. Садимся не на тот автобус и оказываемся за городом, среди маковых полей. Клара сетует, что не взяла платье для банкета - и следующий автобус мчит нас в модный квартал, где мы девически перебираем наряды. Клара найдёт себе чёрное платье с длинной бахромой и открытой спиной - точь-в-точь из эпохи джаза - и во время банкета нам, конечно же, будет играть живой джаз-бэнд.

Андриса Петрониуса я узнаю со спины. Мой Профессор не изменился: он так же горько и зло шутит, изучает роевые алгоритмы и посылает на конференцию стаю студентов. Михал широко улыбается мне - привет, дорогой друг из Альфа Центавра. В первый же день мы с ним (и Кларой) сбегаем с докладов - и находим книжный магазин в кафедральном соборе, башню для Рапунцель и лучшее мороженое в этом городе. Часы на площади играют мелодию, поворачивая время вспять и обращая меня на минуту в камень. Закат отражается в реке золотыми русалочьими чешуйками, мы стоим на мосту, облокотившись, и умудрённый жизнью Михал советует Кларе: "Обязательно пиши PhD после магистратуры. Нигде на земле ты не найдёшь опыта, сравнимого с этим по волшебству."

Зал для пленарок - огромный и пафосный, перед каждым выступлением аудиторию на мгновение слепят синими и белыми прожекторами. "Это научная конференция или Евровидение?" - язвит Клара. Михал жалуется, что кресла слишком удобные - под конец доклада он засыпает. А я строчу заметки в телефон, чтобы не забыть (и, конечно, забываю): обучение по природе своей фрактально - всякая задача может быть разбита на под-задачи. Нейронные сети, кажется, учились у Карнеги, потому что слишком хорошо знают, как завоевывать друзей и оказывать на людей влияние: не через страх, а через похвалу (многие выводы об алгоритмах я теперь автоматически проецирую ещё и на свой подход к родительству). Невозможно выбрать, что будет гнать тебя вперёд - можно выбрать только действия по дороге к цели. Истинные желания - судьба, а не выбор.

Музей искусств, где мы с Михалом и Кларой соревнуемся в шутках в духе Страдающего Средневековья. Я встречаюсь с Брейгелем-младшим и долго разглядываю его, как родного. Потом, по пути домой, в Амстердаме я так же замру перед Вермеером (он светится) и поплачу перед Ван Гогом (не знаю, почему). Хорошо встречаться со старыми мастерами в наш новый искусственный век.

Я укладываю во внутреннюю шкатулку пирожок с яблоками, bitterballen, шесть стаканов супа, эркерное окно на втором этаже, распахнутое в ночной зной, и старый Колдплей, льющийся от незнакомых соседей - по волне моей памяти, до следующей встречи.

Эмили разглядывает разводы застывшего жира на грязном противне:

— It looks like cosmos.

Так и есть: ВСЁ похоже на космос, если смотреть достаточно пристально. Кажется, пора рассказать ей о фрактальной структуре бытия.

*
Эмили говорит по дороге в школу, задумчиво глядя в окно:

— Every day is the same.

Я пытаюсь спорить, но она методично перечисляет факты. Сдаюсь: «Welcome to the daily grind!»

Вечером, когда мы лежим в обнимку перед сном, Эмили спрашивает:

— Why do all the bad things happen in my life?

Я снова пытаюсь спорить, но Эмили заходит с козырей: например, папе сломали челюсть, мама. Например, мы вчера кричали друг на друга, как две злые обезьяны.

— I just want to live a happy life. But there is all this sadness.

Я аккуратно подбираю слова, крепко обнимаю её, но мне страшно. Потому что она права, и вырабатывать свой смысл, свой собственный свет, свой daily existential — самая большая (и важная) человеческая работа. Joy is an act of resistance.

Я знала, что мы однажды будем об этом говорить. Но не думала, что так скоро.

*
Эмили открывает детскую книгу и зачитывает незаполненный экс-либрис:

— This book belongs to… No one! Which means that it belong to me. Because I am no one. Because I don’t want to be alive!

Говорит это — и смеётся. Присказка «Эмили, которая не хочет жить» уже стала расхожей фразой в нашей семье, и серьёзные разговоры на эту тему у нас тоже были. Но нельзя же всё время плакать.

— Почему ты не хочешь жить?
— Потому что я не хочу умирать.

«А если вы не живёте — то вам и не, то вам и не, то вам и не умирать!»

В недавний День Матери Грег спросил меня: как ты думаешь, что, кроме любви, самое главное из того, что ты даёшь Эмили?

Ответила, не задумываясь: мой взгляд на мир, моё беспробудное мифотворчество, розовые мои очки. Словом, все мои сказки. Без сказок мне тоже не хотелось жить. Но я нашла способ. Значит, смогу научить и Эмили Зину.

*
— I am half witch, half hero and half human. Oh, and half cat!

(А главное - великий математик.)

*
Что-то о культурном коде и ролевых моделях:

— Sir David Attenborough knows everything! He is so old he was alive before the dinosaurs.

Будьте как сэр Дэвид Аттенборо.

*
— Butterflies are obviously girls. And dragonflies are obviously boys!

Куда деться от гендерных стереотипов? Похоже, никуда.

*
Эмили спрашивает по пути в школу:

— Когда будет потоп?
— Потоп?.. Ты хочешь, чтобы нас всех затопило?
— Да, это было бы так весело! Мы бы плавали на диване! Ведь диваны не тонут, правда, мама?

Не знаю, где она берёт эти библейские картины. Что-то в воздухе, видимо: то ли глобальное потепление, то ли готовность стереть человечество с лица земли.

*
— Music is a kind of science, you know. (Музыка, знаешь ли, тоже наука.)

Неизвестный подарил мне право снова писать в ЖЖ без замков, во всеуслышание, и я не знаю толком, что делать. С одной стороны, мне бесконечно льстит, что русскоязычный виртуальный Солярис скучает по моему едва слышному голосу. С другой стороны... Какие-то двери закрываются, какие-то эпохи заканчиваются.

Или не заканчиваются?..

*
Эмили поёт в детской, точно попадая в ноты:

— Avalon is risen, is risen, is risen, Avalon is risen to fall no more!

После всего, что произошло в прошлом году и уже успело произойти в этом, мне очень нужно воскресение — чуда, Бога, радости. Мне нужно, чтобы жизнь победила смерть, мне нужны благие знамения и добрые вести. Пасха — необходимость, древнейший ребут всех систем. Пусть все плиты треснут, пусть все души восстанут. Avalon is risen to fall no more!

*
— Don’t you know you own child’s senses?! (Неужели тебе непонятны чувства собственного ребёнка?!)

Это Эмили выговаривала мне вечером, когда я прикидывалась, что не понимаю, чего ей надо (а надо было — петь колыбельную, обнимая, а не отстранённо сидя рядом).

Обняла, конечно. И выражение взяла на заметку. Такое оно джейн-остиновское, архаично-изящное.

*
Котя, котенька-коток,
Котя, серенький лобок,
Приди, котя, ночевать,
Мою детоньку качать.

Знаете такую колыбельную? Бабушка пела её мне — кажется, не как колыбельную даже, а просто как песню:

Уж как я тебе, коту,
За работу заплачу:
Дам кусок пирога,
Да кувшин молока.

Кошек у нас не было, наблюдала я их только издалека, поэтому кот из песни представлялся мне сказочно-мифическим, прямоходящим, как Кот в Сапогах, или тот, что бродит по цепи кругом, или тот, что оставляет за собой одну Чеширскую улыбку.

У Эмили Зины множество талантов, но главный из них — вытаскивать мои мифические пласты в свою повседневную реальность. Сегодня утром дочь сообщила мне, что серая кошка Милли иногда пробирается ночью к ней в спальню, и сворачивается клубочком в ногах. Когда приходит кошка — Эмили спит в своей кровати до утра. Без кошки — спускается к нам в спальню часа в три-четыре ночи в поисках объятий.

Вот и котя-коток, вот и укачал мою детоньку. Вместо пирога и молока мы насыпаем Милли сухого кошачьего корма — надеюсь, она не считает это вопиющей несправедливостью.

"По какому делу вы прилетели в Бельгию?" - "На защиту диссертации." - "Желаю удачи!" - "Спасибо, но она мне не понадобится. I'm the examiner."

Бесконечный декабрь 2025-го и вся моя работа, которую невозможно закончить. Рассеяно прохожу мимо книжного в аэропорту: на этот раз я буду читать диссертацию, чтобы хоть что-нибудь успеть до Рождества. Мой попутчик - профессор Б., он тоже работает в самолёте, и этот незапланированный коворкинг немного поддерживает меня в минуту усталости.

А мир ставит ёлки, развешивает огоньки и играет Франка Синатру - и среди песков Арракиса, и в сумрачном, пряничном Генте. Мы здесь на три дня - в узком доме с высокими потолками и беспощадными лестницами, по комнате на этаж. Кто это - мы? Небольшая научная делегация отборных южно-африканцев: русская я, немка Альмут, итальянка Илария и профессор Б. из Намибии. Конечно, мы сразу же начинаем выяснять друг у друга, как дошли до жизни такой, я снова рассказываю свою жизнь, а Илария делится опытом выращивания билингвальных детей: "Главное - отправлять их на лето к бабушке и дедушке!" Ах, если бы всё было так просто.

Илария - женщина-птица, мой любимый тип красоты. У неё огромные тёмные глаза, безупречный вкус, аристократичные манеры и обезоруживающая улыбка. Перед ней, кажется, все двери должны открываться сами собой. Её старший сын - постдок-океанолог, выслеживающий китов у берегов Антарктиды, и когда Илария рассуждает, что хорошо бы познакомить нас во имя научных коллабораций, я думаю мечтательно и отстранённо: какой же он, наверное, красивый.

Альмут - женщина-танк, у неё белоснежно-седые волосы, собраные в тугой хвост, и вечная сигарета в руке. Её северно-голубые глаза проницательны и, кажется, просвечивают тебя насквозь. Когда говоришь с Альмут - говори правду, или не говори вообще. На защите она задаёт самые сложные вопросы - но в финальном рапорте оставляет самые добрые комментарии. Когда я отстаю от группы во время ночных прогулок, чтобы сделать очередной снимок - именно Альмут ждёт меня и следит, чтобы я не потерялась. Альмут - кристаллическая решётка, человек-структура, и верный оруженосец профессора Б. Каждое утро она звонит ему из кухни на четвёртый этаж, чтобы напомнить о завтраке.

Профессор Б. - миколог мирового значения, нейроотличный мечтатель, не наблюдающий часов и вечно теряющий вещи. Он изучает взаимосвязь грибов и деревьев, предсказывает будущее сосновых лесов, но самое главное - хочет изменить мир к лучшему, и верит, что это возможно. Наука для него - не профессия, не игра в бисер, не романтизация бытия (мой случай!), а единственное, что действительно важно. Учёный старой закалки, таких сейчас не делают. В поезде он долго что-то смотрит в телефоне, и в конце концов показывает мне: смотри, Анна - моё хобби. Профессор Б. разводит редкие сорта кливий, охотится на аукционах за экземплярами с необычными лепестками, и даже, когда есть время, пишет популярные статьи о геномике в журнал для таких же цветочных гиков. К людям с гиперфиксацией я всегда испытываю особенную теплоту, мне хочется обнять профессора Б. и все его кливии.

На защиту диссертации мы облачаемся в чёрные мантии с бирюзовыми кисточками. Альмут вспоминает: в её универе в Германии не было пафосных мантий и шапочек, зато товарищи мастерили бумажную корону для каждого нового доктора наук. "На моей нарисовали пачку сигарет... и деревья!"

Это не люди - это эльфы лесные, и они позвали меня с собой. Наносим визит в соседний унивеситет, где нам показывают рентгеновские снимки яблок и способы увидеть незримое свечение листьев. Облачившись в зелёные халаты, смотрим, как растут древесные корни. Лабиринты лабораторий, стеклянные коридоры теплиц, хищные веточки, выпраставшиеся из прозрачных ящиков. Кабинеты биологов - первозданный лес, выращенный в кадках. Наш хост Воутер не без зависти разглядывает чьё-то банановое дерево.

Днём мы то читаем доклады, то слушаем их, то едем куда-то по дождливому, не по-декабрьски осеннему Генту. А вечером выходим в город - старинный, шоколадный, пряничный. Рождественская ярмарка ещё не открылась, но какао с ромом нам удаётся попробовать. В шоколадных лавках шоколадных дел мастера вручную лепят конфеты, и о каждом сорте какао могут прочитать лекцию не хуже профессоров. Илария бродит вместе со мной по магазинам с игрушками - я ищу кошку для Эмили Зины, и найду её - чёрную с зелёными глазами. Эмили назовёт её Midnight. Она и сейчас спит в обнимку с Полночью, пока я пишу этот пост.

Воутер кормит нас ужином в ресторане под названием "Комариный Берег". Африканские маски на стенах, фотографии дальних стран, бельгийское пиво, тоже как будто шоколоданое. Илария интересуется, когда Воутер полетит в Эфиопию, и пересекутся ли они там, и слышал ли он о недавней вспышке лихорадки? Мы в Бельгии, но наш комариный берег уже зовёт нас в путь. Наш первозданный лес, наш край света, наш шанс что-то сделать, что-то узнать, что-то изменить. Может, я и не смогу стать деревом - зато я, кажется, уже вступила в друидический орден.

— Кто такие ангелы? Are they God’s elves?

Эмили Зина потихоньку строит свой собственный личный миф. И в нём должны быть эльфы.

*
— I’ll have five children. And their names will be Alleluia, Lily, Lavender, Rose… and Lavender-Rose!
— А если последний будет мальчик?
— Yes, it’ll definitely be a boy. His name will be Thomas.

Томас-рифмач, почему я не удивлена.

*
Срывает ромашку с клумбы: «Этот цветок я положу тебе на могилу, когда ты умрёшь.»

У кого-то далёкий горизонт планирования.

*
Тем временем, разговорчики о смерти переросли в полноценный экзистенциальный кризис: недавно Эмили заявила, что в три с половиной года жизнь была лучше, чем сейчас: шутки были смешнее, и вообще — где пять, там и пятьдесят пять, а там уже и до могилы недалеко. Дальше она рыдала из-за того, что нельзя снова стать трёхлетней, и вообще — из-за несправедливой линейности времени, его несворачиваемого вектора. «Почему ты плачешь?» — «Because I just want to be three and a half again!!»

Обнимаю, утешаю, обнимаю, молчу, обнимаю, обнимаю, обнимаю. Смерть — часть жизни, от неё никуда не деться. Если шутки перестали быть смешными — надо искать новые шутки.

*
— I do not want to ride a dragon - he does not have a seatbelt!

*
Первый день школы. Забираясь в машину, Эмили констатировала: «Рюкзак я буду нести на одном плече. Ну и что, что он тяжёлый. Whatever. I want to be a cool school girl.» В школе я попыталась сфотографировать свою почти-первоклассницу (формально класс не первый, а нулевой), но Эмили изнемогала, делала скучающее лицо и вообще всячески давала понять, что ну мама, ну в самом деле, ты это серьёзно сейчас, на нас же люди смотрят. Независимо помахала нам с Грегом на прощание рукой (а в детском саду мы на прощание крепко обнимались!..) и исчезла за дверями класса.

Божечки, как ей это удаётся?! Я не умела так никогда. У меня и сейчас слегка колотится сердце. Но мои страхи — это мои страхи. Они не имеют к моей дочери ровным счётом никакого отношения.



Ну здравствуй, новая эра.

Это был ужасный год. Я очень много, слишком много работала - я не рассчитала силы, и в декабре ушла в отпуск, так и не закрыв как следует семестр. Работа стала настолько unsustainable, что мне пришлось писать длинное письмо главе департамента, требуя перемен. В августе Грегу сломали челюсть, я несколько дней плакала, а потом несколько месяцев пыталась справиться с произошедшим. Кости срастаюстся, но шрамы остаются. Мы всё ещё ждём суда, справедливость не восторжествовала. Зимой мы долго и нудно болели - сейчас лето, а я по-прежнему не могу петь. Чуть меньше недели назад умерла моя мама, которую я не видела с 2021 года. Я не успела с ней попрощаться. Ещё одно поражение: я так и не сумела обновить российский паспорт, я заблудилась в лабиринте документов, апостилей, анкет и бланков. Вчера маму похоронили на дубненском кладбище, я не смогла прилететь на похороны, не обняла сестёр и папу. Когда мне казалось, что всё плохое, что могло произойти, уже произошло - ЖЖ накрылся то ли медным тазом, то ли железным занавесом, и это почему-то совсем меня доканало.

И тем не менее... это был хороший год. Я много и увлечённо работала, писала и издавала научные статьи на прекрасные темы, с прекрасными соавторами. Я наблюдала людей, наблюдающих невидимое свечение листьев и необыкновенные галактики. Наука - то, на что можно положиться, в ней всегда достаточно и смысла, и красоты. Я получила профессорскую степень - бабушка, надеюсь, ты довольна. Это снова был год добрых научных странствий: июньский Кейптаун, предрассветный кофе и морские котики, июльский Рим, Михал и заполночное мороженое, декабрьский Гент, его пряничные домики, лесные эльфы и туфельки под чёрную мантию. Глава департамента услышал мой вопль - и в следующем году я не буду учить первый курс, впервые за десять лет, а в первом семестре не буду учить вообще никого - я получила грант на саббатикал. На следующий год у меня грандиозные научные планы, и если мир продолжит стоять - я надеюсь провести несколько апрельских недель в Кракове, а в июне выступить на конференции в Голландии. В этом году я, кажется, впервые не чувствовала себя самозванкой - всего-то десять лет ушло на это.

Я много, слишком много работала, но были и каникулы, канатные и лесные дороги, Атлантический и Индийский океаны, гамак под звёздами и камин посреди африканской зимы. Я осознанно выкраивала, выкрадывала эти дни и недели у самой себя, кропотливо планировала очередную эскападу, только возвратившись с предыдущей - потому что жизнь по-прежнему летит со скоростью метеора, и так же пылает, соприкоснувшись с атмосферой, и мне по-прежнему мало - я хочу научиться брать время, а не воровать его. Я хочу медленно листать книги в букинистическом. Пусть следующий год станет годом книжной охоты.

Ещё в этом году Бог благословил меня котами, и я благодарна ему. Эмили Зине исполнилось пять, она закончила последний класс детского сада - и со следующего года идёт в школу, которую я мысленно прозвала Ravenclaw (на самом деле - Кроуфорд, или, как говорит сама Эмили - Clawford). Лорд Грегори - по-прежнему лучший попутчик, напарник и друг, мы по-прежнему любим друг друга, и мне по-прежнему кажется, что так будет всегда.

В этом году было очень много боли, отчаяния и бессилия. Но любви, красоты и смысла всё равно было в нём ещё больше. Пусть и дальше боль и отчаяние никогда не перевесят на чаше весов.

Ну, и классика: о чём был этот год, если верить Аниному инстаграму? Эмили Зина, деревья, немного работы и немного океана. Это верный расклад моего сердца. Так всё и есть.

В это трудно поверить, но у Эмили есть страсть помимо кошек: она любит считать. Считать предметы перед собой, пересчитывать пальцы, складывать и вычитать их друг из друга, а иногда и просто, абстрактно считать до ста. Она может начать счёт за завтраком, на заднем сидении машины, в вагончике детского поезда — вообще где и когда угодно. Счёт всегда уместен! Не знаешь, о чём вести беседу — считай. Счёт — это то, на что можно положиться.

Понимаю её.
*

— I don’t want to grow up, and I don’t want to die! (Я не хочу взрослеть, и не хочу умирать!)

Эмили, поверь мне, взрослеть не так уж плохо. И в конечности жизни тоже есть смысл. But I see where you’re coming from.

*
Застала дочь за смешиванием мыла с кремом в игрушечной чашке. «Мама, это эксперимент! I am making a potion! I want to be a scientist and make potions!»

Учёные в остроконечных шляпах размешивают зелья в котлах. И в самом деле: где наука, там и магия, а где магия, там и наука.

(Не для того ли я пошла в науку — магия, мантии, вся эта древняя эстетика тайного знания?)

*
Эмили импровизирует в ванной: перкуссия на раковине и пустой бутылке из-под шампуня, мяукание, глоссолалия. После представления шепчет мне на ухо: «Это моя новая песня, она называется Throw yourself into the sky.»

Подбрось себя в небо, и пока ты там — не забудь хлопнуть одной ладонью.

*
Эмили приносит мешок конфет с рождественского праздника:
— Santa gave me a lot of candy because he wants me to be fat. Like him!

*
Первый молочный зуб вывалился. За ним уже растут два новых резца, и моя дочь похожа на акулу со своими зубами в два ряда. Интересуется:

— А когда выпадут взрослые зубы?
— Надеюсь, что никогда!

*
Эмили и деконструкция Рождества: эта девочка разобрала шарик и вытряхнула из него золотой бисер («я хотела посмотреть, что внутри»), изучила внутренность подсвечника-домика с окнами-прорезями («это ненастоящий домик, внутри ничего нет»), и поставила эксперимент на адвент-календаре, проверяя каждое утро, появятся ли во вчерашних ящичках новые конфеты («ведь в прошлом году я всё съела, а в этом году они снова появились — неизвестно, когда конфеты появляются!»)

Кажется, действительно растёт учёный, технарь и инженер.

Я догадывалась, что процесс превращения в муми-маму — необратим. Полосатого передника у меня всё ещё нет (хотя есть полосатый фартук, что не может не настораживать), зато в бездонной сумке можно найти: конфеты, носовые платки, морские ракушки, разноцветные фломастеры, обезболивающее, пластырь, блокнот, доисторические чеки из магазинов, которых уже не существует, книгу, зонтик, визитные карточки врачей и астрономов, вышитую бисером черепаху, запасной набор ключей, маленькую бутылку с водой, детские носки, деревянные бусы, заколки в блёстках, резинки для волос, гребешок и красную ручку. Телефон я при этом регулярно забываю дома, и как-то раз чуть не улетела без него в глубь Африки. Впрочем, кому нужен телефон, когда у тебя есть вышитая бисером черепаха?

Гуляем с Эмили вдвоём, и она говорит то же, что и я когда-то: «Давай пойдём туда, где мы никогда не были!»

Эмили выбирает, куда свернуть (прочь, прочь от дома), и мы выходим на незнакомую улицу. Смотрит на меня торжествующе: «Maybe we can walk to a different country!» (Может быть, мы придём в другую страну!)

Где-то я это уже слышала. Ах, да:

Если долго, долго, долго,
Если долго по тропинке,
Если долго по дорожке
Топать, ехать и бежать,
То, пожалуй, то, конечно,
То, наверно, верно, верно,
То, возможно, можно, можно,
Можно в Африку прийти!

*
Эмили не доверяет покупкам с телефона: «Мама, эти платья такие маленькие, что тебе придётся отдать их феям!»

*
— You should have named me “Alleluia”. (Ты должна была назвать меня «Аллилуия».)

Эмили говорит это без религиозного подтекста — ей просто понравилось новое слово, выхваченное из песни Энии. Одну из её кукол, например, зовут Анатомия — по тому же принципу.

Но подтекст иногда сам себя пишет. Аминь.

*
Эмили научилась рифмовать:

— One, two, three-four-five, how many photos can you fit in life?

(Вот и я регулярно задаюсь этим вопросом.)

*
Эмили чирикает в саду по очереди с птицами. Интересно, о чём они говорят?

*
— When it’s my birthday and I turn hundred, will you give me a present before I die? (А когда мне исполнится сто лет, ты подаришь мне подарок перед смертью?)

(Эмили убеждена, что, достигнув ста, люди умирают. Тема смерти продолжает её беспокоить.)

*
— Что ты хочешь на десерт? Может быть, йогурт? Или клубнику?
— No, thank you — I want something that is sweet and bad for me.

*
Поёт:

— I’m a little apple on a tree, my mother is lily, my father is bee!

Про лилию она загнула, конечно, но пчела и цветок — действительно исток яблока. Что-то есть в этом… от Эмили Дикинсон.