anna_earwen: (books and owls)
Я уже помянула здесь бутафорию детских сказок, и помяну ещё раз: если и живут в Праге фантастические твари, то они ручные все как один. Драконы расхаживают по городу в именных ошейниках, львы поправляют хозяйские короны, а мантикоры спят, свернувшись клубками в солнечных пятнах. Чудеса здесь, должно быть, происходят по расписанию, одобренному городским советом. Прага торгует магией, расфасованной в пузырьки из чешского стекла, с аккуратным ценником на каждой, поэтому можно не беспокоиться: ничего из ряда вон выходящего с вами здесь не произойдёт. Нарочитое волшебство похоже на карточный фокус, эта дверь не открывается, но фокуснику можно подыграть, а на карнавале - натанцеваться вдоволь. Зато кажется, что весь мир сговорился, и хочет понравиться тебе-семилетней. Так и быть - мне нравится!

Мы гуляем по осенним улицам и паркам, я набиваю карманы блестящими камушками каштанов, но карманы мои дырявы, каштаны выпадают и катятся, катятся под ноги. За чугунной решёткой - тайный сад, там в зелёном пруду плавает красное яблоко, а в стеклянной теплице цветут белые орхидеи. Это ещё не лабиринт, но никто не мешает тебе заблудиться. Мы долго идём к собору святого Вита, никуда не сворачивая, пока не понимаем, что давно идём в противоположную сторону: вот так пройдёшь сквозь зеркало - и даже не заметишь!

Сто моих отражений в стеклянном лабиринте расходятся в разные стороны. Я расщеплена на сотню Анн, и одной сотой части достаточно одного трдельника, чтобы наесться, и одного стаканчика глинтвейна, чтобы опьянеть. Мы гордо проходим мимо магазинов с сувенирами, мимо гранатов, хрусталя и прочих богемских выдумок (голос моравского Михала из будущего: никогда не верь богемцам!), и только от "музея пряничных домиков" не можем отказаться. Всё, что купила я у хитрых богемцев - две формочки для печения. Рождество на носу, время печь пряники.

anna_earwen: (телефон)
Выходишь на улицу из промозглого коридора и удивлённо чихаешь: тёплый ветер, запах акации, вот и пришла весна.

Я препод на батарейках, и батарейки мои скоро закончатся: две дюжины лекций за пару недель, новый рекорд. Зато на следующей неделе я снова сброшу преподскую шкурку и сяду за парту: повышение квалификаций и амбиций - вот девиз нашего департамента!

Тем временем Dorian Consort продолжает собираться по вторникам. Мы давно не обходимся одним только пением: на второе всегда чай и кулинарные эксперименты, и разговоры, долгие, долгие разговоры. Меган родила ребёнка и переместилась в иное измерение, на смену ей пришла Лора, которой всего 22: кареглазая птица с кошачьей повадкой, красивая как-то совершенно запредельно. Лора поворачивается ко мне и говорит: а я знаю одного из твоих студентов. Имя им легион, отвечаю. Она улыбается: говорят, не меньше половины класса влюблены в русскую Анну! Смеюсь: так я и знала.

Нежность плывёт по венам и подступает к горлу: только в стране вечного лета можно жить такую простую, линейную, ясную жизнь. Вставать с рассветом, ложиться с закатом, много работать, петь по субботам и вторникам, молиться по воскресеньям. Наверное, это и есть мои полые холмы - кажется, жизнь здесь пройдёт очень быстро: семь лет, Томас? Не семь, а семьдесят.

Всего две ветки у этого дерева: влюблённость и знание.
anna_earwen: (телефон)
Два года назад я попрощадась с океаном Соляриса, оставив Фёдора Михалыча наедине с зелёными нейтронами. НИИЧАВО отпустило меня легко, как всякое сказочное государство - порядочному мифу не нужны подпорки из людей. Детство так и не отпустило меня, но отпустило Дубну - опустившись в чемодан и в сердце, отпустив на свободу бабушку, опав со сталинских домов вместе со штукатуркой. Я соскоблила детство со стен и деревьев, распихала по карманам и вывезла контрабандой. От Дубны не остаётся ничего, кроме снов и расплывчатых снимков. Сосновое место любви и печали, самый выморочный из доставшихся мне миров, самый многомерный и нелинейный. Нестабильный портал с видом на космос. Стоило уехать - северные боги стали включать там северное сияние. Если я приеду ещё раз - приборы сойдут с ума, градусники лопнут, и сингулярность замкнётся каплей остановившегося времени и пространства. Поэтому... я не спешу.

anna_earwen: (телефон)
С днём рождения, [profile] olga_1821, o captain, my captain. Пальмы без тебя не сохнут, но собаки разучились разговаривать, и ольгометр показывает критический недостаток ольскости в атмосфере. Знаешь, ты всегда была права насчёт Африки, из которой я так смешно бежала пару лет назад, а до этого - всю юность. Ты вообще умеешь чуять лучше моего. И сочинять сказки. Очень важно было расти рядом с человеком, зажигающим в церкви свечи во здравие воображаемых друзей. Однажды мы обе усядемся за мемуары и расскажем друг другу о нашем фантастическом детстве, которое так и не закончилось.

Июль 2011:

Мы заведём собаку - наверное, дога, огромное животное на тонких ногах, с тяжёлой головой, которую он кладёт тебе на колени, прикрывая грустные глаза и опуская уши. Я буду возвращаться, подниматься по бесконечной кирпичной лестнице, по скрипучей деревянной, а он будет бежать мне навстречу и валить с ног - любовью и весом, упираясь в плечи передними лапами. Благородный грейхаунд, безродный лорд, честный урод с некупированными ушами и крупнокалиберной душой. И нам опять будет страшно, что вот ты умрёшь, а мы останемся, но ещё страшнее - что расстанемся, оставим тебя на пальмовом вокзале, отдадим тёплым, бьющимся, безвыходно чужим сердцам. Просто ты - эльф африканской земли, ты связан с ней плотью и кровью, ты не умеешь без неё. Мы, скорее всего, умеем ещё меньше, но с нами - Бог, а с тобой - люди. Не верь в нас, не надейся. Не любить - не получится.

Я взбегаю по лестнице - по красной кирпичной, по светлой древесной - я всегда буду взбегать по ней, я никуда отсюда не денусь, я никуда не смогу отсюда деться - никогда, потому что меня отравили яблоком, заколдовали поцелуем в темечко, уложили в хрустальный гроб сердца - не отца и не матери, а самой земли, высыхающей за зиму, впитывающей всё, что ступает по ней - воды неба, воды сердца, подземные воды души. Поэтому так чешутся глаза, поэтому хочется пить. Всегда хочется пить.


Сейчас я читаю свои невротические записки 2011 как сны - по-моему, они сплошняком из подсознания. И ведь сбылось же. В ноябре 2011 мы завели дога. В мае 2012 я уехала в Россию. В октябре 2013 - вернулась в Африку навсегда.
anna_earwen: (Default)
У кого-то, может быть, час земли, а у меня - час одиночества, редкий и потому бесценный. Провести его следует в лучших традициях, то есть - в интернете. Именно интернет пополам с одиночеством научил меня в своё время складывать слова в осмысленные мозаики, а они уже сложили, как мозаику, меня, за что я благодарна и всемирной сети, и многолетнему отшельничеству, и электричеству лично. Я люблю город ночью: сияющие линии скоростных магистралей, взбирающиеся на холмы, геометрически усыпанные огнями; жёлтые звёзды длинноногих уличных фонарей, по-рождественски праздничные светофоры, блестящие бока и красные зрачки узкоглазых автомобилей, нестрашная, подсвеченная темнота одноэтажных улиц - такая же, какая бывает в комнате, когда гореть остаётся только настольная лампа. Здорово разглядывать ночные города из окна самолёта: сияющие острова, связанные световыми нитками. И побережье: ярко обрисованный контур, несколько рыжих точек-кораблей, а дальше - темнота, проглатывающая тебя, как кит Иону. Я - на стороне света. Даже не потому, что я её выбрала.

Электричество вообще безумно красиво: вот они мы, человеки, мы живые и светимся.

anna_earwen: (telephone)
Третий час, если верить технике. Первый, если верить часам в гостиной. Вечное лето, отсутствие времени, если верить тому, что за окном. Я в Африке. Вторую неделю. В параллельном мире, в детстве, в своей комнате, под цепким взглядом английских модернистов и разнокалиберных плюшевых медведей, в заколдованном кругу, вычерченном мелом, тем самым, которым папа пишет бесконечные формулы на безмерной зеленой доске в просторном профессорском кабинете, под звук закипающего чайника, под шум покачивающихся за окном пальмовых веток - пальмы шумят, как далёкий прибой, от солнца болит голова и хочется спать. Сюда нет дороги злу, из-за меловой черты можно вести светскую беседу с Вием, проникновенно заглядывая ему в глаза. Ощущение дома настигает в самолёте, когда улыбчивый пилот встречает фразой "Welcome back", а пассажиры весело болтают друг с другом на английском, и подтверждается, когда в Йоханнесбургском аэропорту мне возвращают паспорт - "Welcome home!"

Я никогда сюда не вернусь, потому что здесь остановились мои часы, я разобрала их и сделала бусы из шестерёнок, а бусы положила в шкатулку чёрного дерева, к медному гепарду с мизинец, тяжёлому, как пуля от старого мушкета, и чуть почерневшему - подарок бура, тихо скончавшегося от счастливой старости, вернувшегося в землю Трансвааля, из которой и вышел - "For luck". Я вышла из сосновой земли, из мерзлого счастья российского севера, мне нет дороги к сердцу Трансвааля, сколько бы он ни стучал в моё сердце, да он и не стучит - просто покоится там на самом дне, в шкатулке, посверкивая то медным, то глинистым боком, топорща пятнистые перья, потряхивая жёлтой гривой, которая у африканских ангелов - вместо нимба. For luck. Русский ангел с тонкими пальцами и белыми глазами хранит меня. Африканский ангел с жёлтой гривой хранит моё сердце.
anna_earwen: (телефон)
С утра в окне замельтешил снег, и я не преминула воспользоваться случаем: вышла на улицу в пёстром пальто с большим капюшоном. Стоит ли говорить, что наверху обрадованно захихикали - попалась! - и окропили дождём мою коронованную фальшивым мехом голову. Я постояла минут пять у мусорки, нерешительно глядя на оставшийся позади трёхэтажный дом сталинской застройки: идти дальше или вернуться? "Ох уж эти мне заезжие гастролёры!" - подумал, наверное, Бог, подперев щёку и разглядывая меня, несуразную снегурочку на фоне коррозии и бытовых отходов. Во всяком случае, он снова включил снег - крупными хлопьями. Хлопья таяли, не долетая до земли.

В эйфории нового пальто я села не на тот автобус. Не успела я расплатиться с кондуктором, как зелёный зверь неожиданно свернул и юркнул в лес. Я облокотилась поудобнее: именно так уходят из дома, чтобы никогда не вернуться - на глупых каблуках, как на котурнах, забыв дома носовой платок.

У меня, как назло, не было каблуков, а носовой платок - был, поэтому цивилизация вскорости забрезжила за окнами, как ни в чём не бывало. Я, впрочем, осталась в лесу. Несмотря на то, что усердно прошерстила секонд-хэнды и обрела шерстяную юбку в ёлочку, два хлопчатобумажных джемпера и одну зелёную жилетку - к зелёной юбке, конечно. И красной водолазке. Пока я рылась среди шарфов, радио-дядечка проникновенно пел о том, что уедет жить в Лондон. "Уедем вместе. Прямо сейчас!" - подумала я. Но клетчатый шарф не нашёлся, и мы остались на Солярисе, в Дубне, в лесу, среди воображаемых сугробов, настоящих фонарей, мачтовых сосен, синтепоновых людей, драповых щенщин, расходящихся тропинок, семи ветров, четырёх сторон света и ста двадцати элементов таблицы Менделеева.

И всё-таки... Я осталась в лесу.
anna_earwen: (телефон)
Мой дом похож на огромный зеленый аквариум, а я в нем - на золотую рыбку, отшивающую обнаглевших старцев. Старцы, впрочем, на исходе, золотой хвост отваливается, стекло звенит, да и вообще, все самое страшное - уже позади. Не знаю, но чую.

Чтобы не забыть, как это - говорить человеческим голосом, но не словами и не формулами - отправилась на Настин концерт. Права была Елена: хоровое пение - это что-то безоговорочно хорошее. Особенно зашкаливающая на астральной грани полифония в крохотном зальчике на таком насквозь инсайдерском концерте, когда дирижер оборачивается к зрителям и говорит о таком личном, что страшно даже.

У нас лето и водянистая прозрачность воздуха. После гроз над городом открылась озоновая дыра, из которой на Землю посыпались белые бабочки. Я только что оттуда, я одной ногой там, там нарядное олдскульное американское лето в рваных джинсах и леннонских очках, и старый рок-н-ролл с соседней улицы плывет по воздуху еле слышно.
anna_earwen: (телефон)
Мой дом похож на огромный зеленый аквариум, а я в нем - на золотую рыбку, отшивающую обнаглевших старцев. Старцы, впрочем, на исходе, золотой хвост отваливается, стекло звенит, да и вообще, все самое страшное - уже позади. Не знаю, но чую.

Чтобы не забыть, как это - говорить человеческим голосом, но не словами и не формулами - отправилась на Настин концерт. Права была Елена: хоровое пение - это что-то безоговорочно хорошее. Особенно зашкаливающая на астральной грани полифония в крохотном зальчике на таком насквозь инсайдерском концерте, когда дирижер оборачивается к зрителям и говорит о таком личном, что страшно даже.

У нас лето и водянистая прозрачность воздуха. После гроз над городом открылась озоновая дыра, из которой на Землю посыпались белые бабочки. Я только что оттуда, я одной ногой там, там нарядное олдскульное американское лето в рваных джинсах и леннонских очках, и старый рок-н-ролл с соседней улицы плывет по воздуху еле слышно.
anna_earwen: (books and owls)
...И если меня еще когда-нибудь станут убеждать, что в этом мире ничего нет, я отвечу просто и веско: "Неправда. В этом мире есть тыквы." Неоспоримый факт тыквенного существования отвлекает от инвентарного списка имеющих смысл вещей на иную проблему: что теперь с тыквами делать? Потому что тыквенные светильники требуют внимательного труда, тыквенные супы требуют любви и специй, а тыквенные семечки необходимо хорошо высушить, прежде чем насыпать в детские погремушки. На Самайн особенно ясно понимаешь, что жизнь - тот еще pumpkin juice, а значит, не стоит жалеть мускатного ореха.

Время делать кареты из тыкв, потому что другого материала все равно не будет. Мне ли не знать: в детстве я читала только сказки, а потом еще мифы, когда сказки в библиотеке кончились. Последствия, надо думать, я огребаю до сих пор. Точнее, собираю, как спелые тыквы на пасмурном октябрьском поле. Harvesting and treasuring.

Мне ли не слышать Самайн: у меня френд-лента кропотливо составлена из таких отпетых и оторванных эльфов, что граница между мирами не закрывается даже на обеденный перерыв. Дорогие мои сиды из холмов, ундины из болот, друиды из леса и прочая сказочная братия! Хорошей вам зимы, радостной, с кострами и песнями, чтобы было странно и весело. А я, так и быть, посторожу лето - переложу лавандой и лимонником, увяжу в холщовый мешок, положу под окном с толстыми желтыми стеклами - и сохраню до мая.



Автор рисунка - [livejournal.com profile] ner_tamin
anna_earwen: (books and owls)
...И если меня еще когда-нибудь станут убеждать, что в этом мире ничего нет, я отвечу просто и веско: "Неправда. В этом мире есть тыквы." Неоспоримый факт тыквенного существования отвлекает от инвентарного списка имеющих смысл вещей на иную проблему: что теперь с тыквами делать? Потому что тыквенные светильники требуют внимательного труда, тыквенные супы требуют любви и специй, а тыквенные семечки необходимо хорошо высушить, прежде чем насыпать в детские погремушки. На Самайн особенно ясно понимаешь, что жизнь - тот еще pumpkin juice, а значит, не стоит жалеть мускатного ореха.

Время делать кареты из тыкв, потому что другого материала все равно не будет. Мне ли не знать: в детстве я читала только сказки, а потом еще мифы, когда сказки в библиотеке кончились. Последствия, надо думать, я огребаю до сих пор. Точнее, собираю, как спелые тыквы на пасмурном октябрьском поле. Harvesting and treasuring.

Мне ли не слышать Самайн: у меня френд-лента кропотливо составлена из таких отпетых и оторванных эльфов, что граница между мирами не закрывается даже на обеденный перерыв. Дорогие мои сиды из холмов, ундины из болот, друиды из леса и прочая сказочная братия! Хорошей вам зимы, радостной, с кострами и песнями, чтобы было странно и весело. А я, так и быть, посторожу лето - переложу лавандой и лимонником, увяжу в холщовый мешок, положу под окном с толстыми желтыми стеклами - и сохраню до мая.



Автор рисунка - [livejournal.com profile] ner_tamin
anna_earwen: (телефон)
Мне недавно сказали, что жизнь проходит мимо, пока я корплю над приближением неизбежного (конца света, конечно). Вообще-то я знаю, что жизнь не проходит, а идет - небрежно изучая витрины, возвращаясь домой за зонтиком, опаздывая на трамвай, засиживаясь на работе. И тем не менее, запрос улетел в космос, а космос имеет обыкновение реагировать на запросы, особенно на те, которые удовлетворяются максимально эффективно с минимальными энергозатратами - думаю, космос осознал удручающую атниэкологичность среды и примкнул к обществу зеленых.

Остается гадать, что именно телеграфировали в высшие инстанции. Не иначе, "лето тчк джкрнда тчк". Я стремилась к зубному, не претендуя ни на что, кроме безболезненной пломбы, но попала в центр сиреневого циклона. Джакаранды - они всюду: лиловыми разводами по глади городской панорамы, букетами в четыре человеческих роста по обочинам горячего асфальта, оглушающими пятнами в плотной зеленой массе, чем-то неуловимо душным и сладким в воздухе, как ладан или конфетные духи; чем-то вездесущим, как дух святой, цветным оттенком атмосферы, измененным состоянием сознания и подсознания. Их бытие нельзя отрицать, даже если возьмешься оспаривать сущность: вот ты стоишь посреди цветочного питомника, задыхаясь от многоцветия и лета, прикрывая ладонью глаза, чтобы голова не закружилась от раскачивающихся в мареве полукруглых цветочных горшков, карнавальными гроздьями подвешенных к воздушной карусели; вот ты, не вынеся буридановой ослиной судьбы, хватаешь и пурпурные, и бархатно-синие, и еще вон тот огромный пенопластовый поддон с божественной рассадой, от которого так мазохистски-больно глазам - жадно хватаешь, не в силах унести или оплатить последующий водорасход, хватаешь - и замечаешь сиреневые трупики узких полу-прозрачных цветов, застрявшие между чужих лепестков и листьев, уснувшие между жиденьких еще кустов медуницы, спрятанные у корней, присыпанные землей. Поднимаешь глаза в блаженном состоянии, похожем то ли на маразм, то ли на просветление, и разглядываешь сиреневый купол, обнимающий все и вся огромным зонтом, надежным, как милосердие Божие.

Это такое лето, после которого можно разучиться любить что-нибудь еще, потому что именно таким летом ходишь веселыми ногами и бываешь счастлив одним рожком с мороженым и ветерком в примокший лоб.

Вообще-то я хотела написать о другом, но поняла, что о другом можно потом и вообще когда угодно, а от джакаранд уже завтра останется паскудно мало. От них и сейчас уже.
anna_earwen: (телефон)
Мне недавно сказали, что жизнь проходит мимо, пока я корплю над приближением неизбежного (конца света, конечно). Вообще-то я знаю, что жизнь не проходит, а идет - небрежно изучая витрины, возвращаясь домой за зонтиком, опаздывая на трамвай, засиживаясь на работе. И тем не менее, запрос улетел в космос, а космос имеет обыкновение реагировать на запросы, особенно на те, которые удовлетворяются максимально эффективно с минимальными энергозатратами - думаю, космос осознал удручающую атниэкологичность среды и примкнул к обществу зеленых.

Остается гадать, что именно телеграфировали в высшие инстанции. Не иначе, "лето тчк джкрнда тчк". Я стремилась к зубному, не претендуя ни на что, кроме безболезненной пломбы, но попала в центр сиреневого циклона. Джакаранды - они всюду: лиловыми разводами по глади городской панорамы, букетами в четыре человеческих роста по обочинам горячего асфальта, оглушающими пятнами в плотной зеленой массе, чем-то неуловимо душным и сладким в воздухе, как ладан или конфетные духи; чем-то вездесущим, как дух святой, цветным оттенком атмосферы, измененным состоянием сознания и подсознания. Их бытие нельзя отрицать, даже если возьмешься оспаривать сущность: вот ты стоишь посреди цветочного питомника, задыхаясь от многоцветия и лета, прикрывая ладонью глаза, чтобы голова не закружилась от раскачивающихся в мареве полукруглых цветочных горшков, карнавальными гроздьями подвешенных к воздушной карусели; вот ты, не вынеся буридановой ослиной судьбы, хватаешь и пурпурные, и бархатно-синие, и еще вон тот огромный пенопластовый поддон с божественной рассадой, от которого так мазохистски-больно глазам - жадно хватаешь, не в силах унести или оплатить последующий водорасход, хватаешь - и замечаешь сиреневые трупики узких полу-прозрачных цветов, застрявшие между чужих лепестков и листьев, уснувшие между жиденьких еще кустов медуницы, спрятанные у корней, присыпанные землей. Поднимаешь глаза в блаженном состоянии, похожем то ли на маразм, то ли на просветление, и разглядываешь сиреневый купол, обнимающий все и вся огромным зонтом, надежным, как милосердие Божие.

Это такое лето, после которого можно разучиться любить что-нибудь еще, потому что именно таким летом ходишь веселыми ногами и бываешь счастлив одним рожком с мороженым и ветерком в примокший лоб.

Вообще-то я хотела написать о другом, но поняла, что о другом можно потом и вообще когда угодно, а от джакаранд уже завтра останется паскудно мало. От них и сейчас уже.
anna_earwen: (solitude)
Черное чудовище с синими глазами смотрит на меня из Кейп-Тауна, с берега самого синего моря. У него там красивый Диаш стоит на площади посреди дождя, усталый, позеленевший от времени и близости большой воды. В старом парке в обществе белок и бомжей доживает свой век старая груша, разбитая молнией надвое, с разлапистыми железными костылями под тяжелыми ветками - она знает Гончарова, это нас как-то роднит. Столовая гора накрыта праздничной скатертью с мережкой по краю, шелковая скатерть все время сползает набок от ветра, потому что здесь много ветров - прилетают с двух океанов и схлестываются волной там, где на самом краю света треугольный мыс Доброй Надежды предвещает бурю, а тревожный мыс Бурь обещает надежду, и, в общем, не так уж странно, что это один и тот же мыс.

А я маленький человечек перед лицом компьютерного зверя, и немного обидно, что вот это черное безмозглое чудище прямо сейчас решает, казнить или миловать, держать или отпускать. Скорость параллельных процессоров равняется скорости жизни. Я сажусь в позу лотоса и слушаю, как щелкают регистры.
anna_earwen: (solitude)
Черное чудовище с синими глазами смотрит на меня из Кейп-Тауна, с берега самого синего моря. У него там красивый Диаш стоит на площади посреди дождя, усталый, позеленевший от времени и близости большой воды. В старом парке в обществе белок и бомжей доживает свой век старая груша, разбитая молнией надвое, с разлапистыми железными костылями под тяжелыми ветками - она знает Гончарова, это нас как-то роднит. Столовая гора накрыта праздничной скатертью с мережкой по краю, шелковая скатерть все время сползает набок от ветра, потому что здесь много ветров - прилетают с двух океанов и схлестываются волной там, где на самом краю света треугольный мыс Доброй Надежды предвещает бурю, а тревожный мыс Бурь обещает надежду, и, в общем, не так уж странно, что это один и тот же мыс.

А я маленький человечек перед лицом компьютерного зверя, и немного обидно, что вот это черное безмозглое чудище прямо сейчас решает, казнить или миловать, держать или отпускать. Скорость параллельных процессоров равняется скорости жизни. Я сажусь в позу лотоса и слушаю, как щелкают регистры.
anna_earwen: (peace)
Универские тротуары разрисованы цепочками звериных следов: синими крупно-кошачьими лапками вокруг гуманитарного небоскреба и вдоль библиотечной стены; красными копытцами мимо компьютерных лабораторий и напротив естественных наук. Не знаю, по какому случаю воображаемое сафари, только у меня в голове - кэрроловская песенка про единорога и льва, и я, судя по всему, на стороне единорога.

У папы просторный кабинет с полупустыми книжными шкафами и огромной доской для мела - не черной, а травянисто-зеленой. В центре - рисунок с какой-то мёбиусовой геометрией, от которой устает голова, по периферии - формулы из барочных загогулек, по краям - пометки: позвонить раз, позвонить два, в десять - чай, в двенадцать студент придет за высшей истиной. Это все канон, классика жанра, чистые формы, и очень похоже на рай.

Иду на департаментскую кухню, чтобы вымыть чашки - сквозь узкий коридор, завешенный Эшером и хаббловскими фотографиями, мимо распахнутого лифта, который никуда не спешит (спортивные физики, замкнутые физики, малочисленные физики), мимо маятника Фуко, первая дверь налево. С физической кухни открывается панорамный вид на красную черепицу самого старого здания и башенку с часами самого красивого, на далекие холмы в жухлой траве, телебашню и косяк в небе: две птицы и самолет. Справа - лестница, ведущая на крышу. Слева нет лестницы, зато видно собственно крышу, там студенты: двое смеются, один показывает куда-то вверх, потом все трое начинают завязывать шнурки. Еще там много блекло-голубого неба, три символических еле заметных облачка и только что зацветшая джакаранда. В этой башне из слоновой кости можно жить.

Просвещение, просветление, пространство. Очень много красивых лиц, среди них ни одного знакомого. Безмятежная эмоциональная свобода. Я не умею об этом говорить, но умею так жить. В этом - жить.
anna_earwen: (peace)
Универские тротуары разрисованы цепочками звериных следов: синими крупно-кошачьими лапками вокруг гуманитарного небоскреба и вдоль библиотечной стены; красными копытцами мимо компьютерных лабораторий и напротив естественных наук. Не знаю, по какому случаю воображаемое сафари, только у меня в голове - кэрроловская песенка про единорога и льва, и я, судя по всему, на стороне единорога.

У папы просторный кабинет с полупустыми книжными шкафами и огромной доской для мела - не черной, а травянисто-зеленой. В центре - рисунок с какой-то мёбиусовой геометрией, от которой устает голова, по периферии - формулы из барочных загогулек, по краям - пометки: позвонить раз, позвонить два, в десять - чай, в двенадцать студент придет за высшей истиной. Это все канон, классика жанра, чистые формы, и очень похоже на рай.

Иду на департаментскую кухню, чтобы вымыть чашки - сквозь узкий коридор, завешенный Эшером и хаббловскими фотографиями, мимо распахнутого лифта, который никуда не спешит (спортивные физики, замкнутые физики, малочисленные физики), мимо маятника Фуко, первая дверь налево. С физической кухни открывается панорамный вид на красную черепицу самого старого здания и башенку с часами самого красивого, на далекие холмы в жухлой траве, телебашню и косяк в небе: две птицы и самолет. Справа - лестница, ведущая на крышу. Слева нет лестницы, зато видно собственно крышу, там студенты: двое смеются, один показывает куда-то вверх, потом все трое начинают завязывать шнурки. Еще там много блекло-голубого неба, три символических еле заметных облачка и только что зацветшая джакаранда. В этой башне из слоновой кости можно жить.

Просвещение, просветление, пространство. Очень много красивых лиц, среди них ни одного знакомого. Безмятежная эмоциональная свобода. Я не умею об этом говорить, но умею так жить. В этом - жить.
anna_earwen: (телефон)
Тихо звенит колокольчик. Это самый грустный звук на земле.

Потому что Африка и есть мой Lost-Hope, страна вечного лета, короткого солнца, танцев под звездами и бесконечных снов. У собак здесь грустные глаза, луна улыбается чеширской улыбкой, а люди поют, танцуют, тоскуют или сходят с ума. Чтобы жить здесь счастливо, надо очень любить цветы, хороводы и печальный английский рожок - и не любить ничего кроме. Я много раз поворачивалась спиной к призрачному замку и шла куда глаза глядят, но всякий раз возвращалась к одним и тем же воротам: нет, Томас, королева тебя еще не отпустила. Вот лютня - играй. Кстати, мне всегда трудно было понимать любовь королевы фей к какому-нибудь неотесанному Томасу или там Джону. Неужели действительно - тяга безумия к смыслу? Если феи против энтропии, то они на нашей стороне.

...Или так, как у Кларк: сначала тебя воскрешают, не спросясь, а потом - оп-паньки, извини, мы же тебя продали в процессе. Феям. Ну да.

И если раньше я не могла понять, почему Томасу не жилось с феями (хотя и тогда понимала - потому что), то сейчас думаю: потому и не жилось, что он - Томас. Он иначе извлекает из жизни жизнь. Иначе - не через сон.

Томас послушно играет - сначала павану, потом гальярду, медленно, быстро, медленно, грустно, весело, грустно. Может быть, там все уже умерли. Может быть, это ты теперь - старик. Только вернешься ты все равно. Рано или поздно. Так или иначе.


anna_earwen: (телефон)
Тихо звенит колокольчик. Это самый грустный звук на земле.

Потому что Африка и есть мой Lost-Hope, страна вечного лета, короткого солнца, танцев под звездами и бесконечных снов. У собак здесь грустные глаза, луна улыбается чеширской улыбкой, а люди поют, танцуют, тоскуют или сходят с ума. Чтобы жить здесь счастливо, надо очень любить цветы, хороводы и печальный английский рожок - и не любить ничего кроме. Я много раз поворачивалась спиной к призрачному замку и шла куда глаза глядят, но всякий раз возвращалась к одним и тем же воротам: нет, Томас, королева тебя еще не отпустила. Вот лютня - играй. Кстати, мне всегда трудно было понимать любовь королевы фей к какому-нибудь неотесанному Томасу или там Джону. Неужели действительно - тяга безумия к смыслу? Если феи против энтропии, то они на нашей стороне.

...Или так, как у Кларк: сначала тебя воскрешают, не спросясь, а потом - оп-паньки, извини, мы же тебя продали в процессе. Феям. Ну да.

И если раньше я не могла понять, почему Томасу не жилось с феями (хотя и тогда понимала - потому что), то сейчас думаю: потому и не жилось, что он - Томас. Он иначе извлекает из жизни жизнь. Иначе - не через сон.

Томас послушно играет - сначала павану, потом гальярду, медленно, быстро, медленно, грустно, весело, грустно. Может быть, там все уже умерли. Может быть, это ты теперь - старик. Только вернешься ты все равно. Рано или поздно. Так или иначе.


Afterlove

Jul. 27th, 2011 11:38 pm
anna_earwen: (телефон)
Папка - нашлась, и время опять двинулось, зато ЖЖ - умер. Умер, как всегда, вовремя и к месту, воскреснув ровно тогда, когда у меня появилось на него время. Бывает иногда это досадное чувство: как будто мир распадается, стоит отвернуться, отвлечься, разжать кулак. И нужно прошивать себя красной нитью - сквозь мир, людей и время, чтобы ежеминутно предотвращать деление на ноль, строить, а не разрушать, потому что так уж тут, видимо, все устроено: на всех - ответственность за всё, помимо воли. Нельзя абстрагироваться - можно только разрушать или строить. И достаточно прекратить первое, чтобы начать второе.

А в греческой церкви - синий купол, цвета не небесного, но морского. Снаружи - перевернутое блюдце, изнутри - неземная твердь, раскрашенная по-детски: вот - любимые святые, стоят рядком на ультрамариновом поле, вот - Господь идет во ад, а вот - воскресает. Но Пантократор - во все каменное небо, а Панагия - во всю алтарную стену - такие большие, что на них страшно смотреть. Смотришь недолго, отводишь глаза, опускаешь голову. Зато алтарные двери - маленькие, священнику по пояс, робко прикрывают огромную алтарную арку - закрыто, вообще-то, но ты входи, входи. Влетай, то есть. Резных ангелов-худых мальчиков хочется обнять, поправить им хитоны на костлявых плечах. Упитанные деревянные голуби сноровисто держат в клювах цепочки лампад. Из подкупольных окон-бойниц, совсем как в Святой Софии - солнечный свет, пахнет ладаном и коричным хлебом. Старичок ведет свою старушку к причастию, опираясь на клюку, священник видит каждого, а с клироса пожилой голос поет спокойно и чисто: "Agios o Theos", вот тебе - коричный каравай, да, ты так тоже сможешь когда-нибудь - without any self-consciousness whatsoever. Да вот хоть у ангелов спроси.

...В книжном отделе благотворительной лавки при хосписе замечаю бумажку, приклеенную к стене: "10 books to help teenagers feel more human". Господи, как же их жалко, жалко. Нас всех, конечно, жалко, но вот когда на тебя падает в самый первый раз, и ты вообще понятия не имеешь...

Зато у кассы по ранду продавали старые открытки с чуток пожелтевшим Эшером. Вот:

October 2017

S M T W T F S
1234567
89 10 111213 14
151617 18192021
22232425262728
293031    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Oct. 19th, 2017 04:26 pm
Powered by Dreamwidth Studios