Зелёная дверь

Эмили говорит со вздохом:
— Mummy, I love you, but I don’t know why I am alive. I wish that I was never born.
— Почему?..
— Because now I will have to die, and I’m scared.

Умерла моя мама, и мы (снова) много говорим о смерти. Эмили всё время крутится где-то рядом, старается не выпускать меня из поля зрения. То и дело напоминает: «Мама, я люблю тебя!» (это по-прежнему единственная фраза на русском, которую она не забыла.)

Подходит ко мне, обнимает и говорит:
— I don’t want you to be sad forever.
— I will not be sad forever… Just for some time.

*

При всём теплохладном агностицизме, мне нравится думать, что человеческая душа после смерти несколько дней витает где-то рядом, заглядывает в форточки, навещает все места, где была когда-то счастлива. Интересно, куда первым делом полетела мама? Она несколько лет почти не выходила из дома - не могла - и вот теперь наконец-то смотрит, как снег блестит в свете новогодних гирлянд. Она взлетает к самой ёлочной вершине - и случайный прохожий удивлённо оглядывается на упавший с ветки снег. Наверное, мама пролетит над замёрзшим водохранилищем, которое однажды перешла на лыжах с папой - тогда ещё будущим. Спираль развинчивается, и вот мама уже проплывает над сопками Кольского полуострова, а дальше - над Ружанами, занесёнными снегом - этот пейзаж ей странен, Ружаны равнялись каникулам, бесконечному лету и бесконечному детству. Куда дальше? Стокгольм, Париж? Иногда короткие путешествия становятся яркими янтарными каплями. И наконец - в Африку, в старый дом со скрипучей лестницей. Или в тот, другой дом, самый первый, на вершине холма, с огромными птичьими клетками в саду, с деревьями, на которых зрели манго и авокадо, с покатой зелёной крышей... Есть ли тот дом, есть ли те деревья? Мама, была ли ты счастлива здесь? Я хочу думать, что да.

Теперь у тебя ничего не болит. Ты наконец-то свободна.

Эмили исполнилось пять лет, и на день рождения мы прокололи ей уши — по её же настойчивой просьбе. Интересно, что плакала при этом я, а не она. Не знаю, почему — кажется, это что-то о взрослении, о том, как мир проникает в тебя, изменяет тебя, прокалывает в тебе дырочки — и это может быть красиво, и зачастую совершенно добровольно, но прежним ты всё равно уже не будешь, ты сделал выбор, ты переступил черту. Моя маленькая дочь переступила черту — и теперь она не такая уж маленькая.

Чем она старше, тем больше мне нравится её наблюдать. Она рисует полосатых кошек, считает для радости, хочет стать певицей, рассказывает страшные истории, открывает закрытые двери, обживает необжитые пространства и меняет мир вокруг себя.

Пять лет ощущаются как конец эпохи, абсолютный и безвозвратный. В следующем году будет школа and all this brave new world. Пусть этот мир будет добр, пусть ей повезёт, пусть все трещинки склеятся позолотой, а в каждой дырочке будет блестеть серебряная кошачья лапка.

Жители севера спрашивают: Аня, да какой же это Самайн, когда у вас Белтайн вовсю, и город по пояс в джакаранде? На что я веско отвечаю: во-первых, джакаранда к концу октября уже почти отцвела, во-вторых, сезон дождей как раз начинается, и небеса темны, а в-третьих - можно вывезти девушку с севера, но нельзя вывезти север из девушки. И ёлки, и тыквы, и пироги с капустой - всё своё я всегда принесу с собой, хоть на южный полюс, хоть на северный. Потому что это - внутренние карты.

Я долгое время отрицала целительную силу котов, и провозглашала себя убеждённой собачницей: мне нравится собачья щедрость, верность и ярость, я вырастила в родительском доме дога из маленького щенка, и до сих пор считаю тот опыт сходным с опытом материнства. Собаки - навсегда!

Но Эмили - не такая, как я. Собак она боится. Кошек - боготворит. Это она призвала кошек на мою голову, а те коготками процарапали щёлочку в моём сердце. Ну, а где коготок увяз - там, как известно, всей Ане пропасть. В этом году многое случилось со мной впервые, и кошки - пожалуй, самый благодатный опыт. Не надменные, но интровертные, не брезгливые, но чувствительные - да они вообще похожи на меня гораздо больше, чем весёлые щенки. Аня, где были твои глаза?! Кошки совершенны.

На волне влюблённости я решила погуглить кошачьи кафе в окрестностях. Ищущий да обрящет: нашла я не просто кафе, а бывший питомник - барабанная дробь - сибирских кошек. Настоящих, выписанных из России в позапрошлые времена, названных русскими именами. Пожилая англичанка заварила нам чай, подала его со сконами и долго рассказывала истории из кошачьей жизни. Мы сидели среди этого благорастворения воздухов и изобилия плодов земных - и восхищались.

Восхититесь и вы.

В Риме я жила возле Виллы Боргезе, в сени платанов и пиний - и это место случайно оказалось самым лучшим для меня лично. Потому что я, оказывается, не люблю раскалённые каменные мешки древних городов, не люблю натыкаться на стены, на мраморные статуи и зловещие египетские обелиски. Натыкаться я люблю только на сосны, на заросли клевера, на ветки олеандра. Ловить в воздухе я хочу запах липы, эвкалипта и тёплой смолы. Я люблю простор и волю, зелёный и синий океан. Мне нравится, когда город вмещает в себя в полной мере человеческое и не-человеческое. В Риме я тоже нашла порталы в небо - но, конечно же, не в Ватикане, не у фонтана ди Треви, не там, где они обозначены на карте.

Забавно, но мраморных келпи из ди Треви я сначала вообще не заметила - я пробегала мимо в поисках конференц-зала, отметила людскую толпу - и не стала останавливаться. И правильно: Треви оказался тем ещё магнитом, настоящим сердцем всех римских похождений. Если все дороги ведут в Рим, то все дороги Рима ведут к Треви!

Но по порядку: я прилетела в Рим, чтобы выгулять зелёные платья, поговорить о науке и... просто поговорить. Мы так эпично разминулись в прошлом году с Михалом, что в этот раз аккуратно спланировали траектории. Кто такой Михал? Да просто давний друг, свидетель научных странствий. Или, выражаясь его же словами, "родственный дух, каких во вселенной один на миллион." Человек, ради которого не жалко облететь полмира.

Я взахлёб рассказываю ему о своей новой страсти к чёрным дырам и галактической морфологии. Михал толкает в бок Романа, ещё одного чеха с ядовитым чувством юмора: "Послушай, КАК она говорит об астрономии!" Киваю: а ещё один знакомый астроном сказал мне, где в Риме найти самое лучшее мороженое с базиликом и лимоном. "Ну, раз уж Астроном сказал... Пойдём искать твоё астрономическое мороженое!"

Мы обойдём Рим вдоль и поперёк, так и не зайдя ни в один музей. "Потому что Рим - это один большой музей под открытым небом!" - подытожит Михал. Мороженое на Тибрском острове - действительно божественное. А Ватикан - нет, хотя в грандиозности ему и не откажешь. И сувенирные Ватикана, где продают календари с портретами красавчиков в рясах: гадаем, что там внутри - может быть, эти юные создания юны только в январе, а к декабрю стареют до прелатов и Пап?

Но сувенирные святые отцы - это ещё что. Римские императоры - вот кто знал толк в сувенирах: чуть ли не на каждой крупной площади высится древне-египетский обелиск, огромный, чёрный и фаллический. Перед базиликами они выглядят как-то... особенно странно. Заходим в одну из базилик: там каменный епископ спит на плите, лежащей на каменных сфинксах. Сфинксы нравятся мне больше, чем обелиски.

Но я просто не люблю империи, не люблю имперскость, от которой всегда саднит бесчеловечностью, лёгкостью, с которой эти жернова перемалывают людские кости. А люблю я - помимо деревьев - личное, субъективное, микро-космическое. Бар "Париж" возле Виллы Боргезе, где один и тот же пожилой улыбчивый итальянец каждое утро варит мне кофе. А вечером здесь играют домашнюю живую музыку - немного джаза, немного уютных восьмидесятых. Мы с Михалом сидим вдвоём, потягивая апероль, потом на звуки музыки приходит девушка вместе со своей мамой - и вот мы уже поём им бодрое "хэппи бёздей ту ю" после мечтательно-фальшивого "Imagine." Неровность человеческого, его живая, тёплая неидеальность, светящееся, дробящееся вещество, бесконечные круги, расходящиеся по воздуху - вот что я люблю.

Наши с Михалом круги, на которые мы возвращаемся. Разговоры о науке, о юности, о детстве, о самых первых воспоминаниях, которые у нас, конечно, совпадают. Синергия на всю голову, книги, выпадающие на меня с полок, незнакомцы, играющие нам джаз. Михал - фаталист, он во всём видит судьбу и предначертанность. Но как, Михал - не ты ли написал дюжину статей о фракталах и хаотических системах? Одновременно с этим - Михал, с которым случилось чудо, попробует на следующий день повторить его - сбежать с банкета, чтобы до закрытия успеть купить ещё одну порцию самого лучшего в этом городе вишнёвого мороженого. Конечно, мы не успеваем. Смысл чуда в том, что его нельзя повторить. Если можно - значит, это уже не чудо. Не самое лучшее мороженое стекает по моим рукам, капает на платье. Я полощу ладони в ледяном фонтане ночного Рима и провожаю Михала на автобусную остановку: до встречи где-нибудь.

Нейросети, став общественным достоянием, немного потеряли в обаянии, и я выискиваю на конференции альтернативные темы: например, вот - робот-собака, чей искусственный разум построен по образу и подобию мозга... мухи. "Мухи - невыносимо любопытные существа! Прежде всего мы смоделировали именно любопытство!" Докладчик - явный энтомолог: "Вы когда-нибудь наблюдали муравья? Нет? А вы понаблюдайте! Он, между прочим, оглядывается по сторонам!" В конце концов весь зал проникается восхищением к братьям нашим мушьим, и кто-то спрашивает: "А мухи спят?" - "Ну конечно, мухи спят! Если бы они не спали - они бы ничему не учились!" В комнате с приглушённым светом, разноцветными прожекторами и незамысловатой мелодией можно потанцевать с нейросетью - она подыграет. В этом царстве киберпанка замечаешь и совершенно классические типажи: испанец с серьгой в ухе похож на пирата, кудрявый француз с острой бородкой - на мушкетёра. А изящная китаянка из Гугла - на высокого эльфа, не менее. Её работа - создавать миры. Общий дух этого сборища - приподнятость и азарт, я тут и там подслушиваю разговоры учёных постарше: что ещё можно спросить у LLM, что ещё можно попробовать, потыкать, сломать? Ах, чудесное время открытий, жить снова интересно, как же нам повезло! На кофе-брейках официанты шутят между собой по-итальянски: ну что, давай отравим синьоров учёных, пока их роботы ещё не пришли по наши души?

Наводить резкость японского Пентакса родом из семидесятых - легко, но я почему-то всё равно снимаю размытые, расплывчатые кадры. А ведь я ещё даже не попробовала двойную экспозицию.

(посвящается anna_earwen и ее статье про эвкалипты:))

на самом деле
все истории о светлом будущем -
это истории о настоящем:

о том, что реально,
что происходит на самом деле -
восходит солнце,
воздух входит в легкие,
расправляет тебя изнутри,
сосны трогают пальцами небо,
поет волна -

и о том, что происходит прямо сейчас -
на другом конце земли
дрон измеряет
незримое человеку
сияние эвкалиптов,
чтобы леса росли здоровее,
в чате обсуждают
Вторую симфонию Рахманинова,
и китайца, который ее сыграл,
и то, как это связано с любовью и исцелением -
"будто взмах крыла - и все поменялось,
ты уже другой,
и мир вокруг изменился..."

и когда эти две оптики совпадают,
как в бинокле -
то, что реальней реального,
и то, что здесь и сейчас,
тогда "прекрасное далеко"
превращается в "прекрасное рядом",
обступает, шелестя кронами,
и возносит ввысь,
туда, где все состоит из красоты и смысла,
и мы занимаемся постижением мира
для счастья,
для чего же еще?

Я накопила целую учебную четверть записок про Эмили Зину. Написаное ниже скопировано отсюда почти целиком и почти дословно: https://t.me/thereweretwo. В вечности останется только ЖЖ, я точно знаю.

*
Каникулы: мы живём на верхушке холма с видом на озеро, обнимаемся на веранде (“I have a good idea: let’s cuddle the whole day!”), гладим хозяйских собак («Что это за собака?» — «Это лабрадор.» — «Labradog?»), катаемся на канатной дороге (Эмили с тревогой просчитывает, что с нами случится, если кабинка упадёт), находим заброшеный теннисный корт, там же — один зелёный мячик и три старых ракетки, и играем «в теннис»: гоняемся за мячом в солнечных лучах, хохоча и подбадривая друг друга. Золотой свет, золотые волосы моей дочери, позолоченная листва деревьев, выбоины посеревшего корта, странным образом напоминающего о другом, моём детстве. Прожилки любви на развалинах ушедшей эпохи. Почти ничего из этого мне не удаётся сфотографировать.

*
Закат едва догорел, Эмили считает звёзды, потихоньку зажигающиеся в небе: сначала она радостно восклицает «ещё одна!!» после каждой новой звезды, но в конце концов воздевает руки к небу: «Мама, их слишком много! Я не знаю чисел, которыми их можно посчитать! (I don’t know the numbers to count them!)»

Никто не знает, Эмили. Это называется бесконечность.

*
Эмили садится в машину и пристёгивает ремень. Потом пристёгивает ремень на соседнем кресле: «Олорес тоже пристегнулась!» О чём-то всю дорогу шепчется со своей воображаемой сестрой.

На детской площадке Эмили просит сначала раскачать её, потом подтолкнуть пустые качели рядом: «Мы будем качаться вместе с Олорес.» Когда пустые качели останавливаются, Эмили обращается к ним напрямую: «Do you want to get off, Olores? Me too, let’s go.»

Всё это очень трогательно и почему-то немного грустно. All my imaginary children are getting along so well.

*
Любимый полнометражный мультфильм моей дочери — Тоторо. Она смотрела его бессчётное количество раз, и готова пересматривать снова и снова — при любой возможности. Никаким диснеевским принцессам и пиксаровским героям его не потеснить.

Ну конечно, он же про деревья. Есть мультики, а есть магия — дети легко разбираются, где что.

*
Когда Эмили хочет изобразить ржание лошади, она говорит, смешивая наречия: «Neigh-го-го!»

Петухи долгое время кукарекали, но в последнее время Эмили всё же переключилась на «cock-a-doodle-do» — истинно-английское и совершенно неправдоподобное, как по мне.

*
— It was so quiet I did not hear a single turtle snap a leaf!

(Обожаю её образную речь.)

*
— Мама, do you remember the time when nobody existed? When you and I did not exist?

*
— Who is Planet Earth’s mother? Is it Saturn? Or Mars?

*
Выбираем Эмили новые вещи в зимний гардероб, потому что девочка снова выросла. Показываю ей белый свитер, на котором вышит зайчонок, но немедленно получаю в ответ:

— Нет, мама. It’s too cute. (Он слишком милый.)
— What’s wrong with cute, don’t you like cute?
— No, I don’t like cute, I like cool. And pretty.

Микро-тинейджер!

*
Ложусь на диван с книгой после долгого дня. Эмили вскарабкивается сверху и спрашивает — без упрёка, с искренним желанием понять:

— Are you going to lie on this couch for the rest of your life? (Ты будешь лежать на этом диване всю оставшуюся жизнь?)

Что поделать — вид у преподавателей в конце семестра именно таков!

*
Собираю чемодан в Кейптаун — на пару командировочных дней (см. предыдущий пост). Сначала Эмили поплакала, что в Кейптаун её не берут. Потом засунула в чемодан несколько своих любимых игрушек: «Будешь обнимать их, мама, если испугаешься грома. Или ещё чего-нибудь испугаешься.»

С плюшевым зайцем и тряпичной куклой Алисой я действительно неуязвима.

*
Девочки лепят из пластилина в детском саду. Подружки Эмили: сердечки, цветочки, звёздочки. Моя дочь: кости.

*
Девочка проснулась воскресным утром, позавтракала и бескомпромиссно заявила: а теперь пойдём заберёмся на гору! Что делать — пришлось искать гору и забираться на неё. Я, конечно, втайне потираю руки: шалость удалась, этот ребёнок любит не только книги, но и бродяжничество.

*
Эмили заслужила подарок, и вместо конфет и игрушек выбрала… зонтик. Акварельно-прозрачный, радужный, в открытом состоянии похожий на цветок, автоматический, с загнутой сиреневой ручкой, почти с неё ростом. Грег покачал головой: Эмили, ну, зачем это тебе? Зонтик у тебя и так есть (ну и что, что ему два года, и выбрала его не ты), а дождя всё равно не будет до сентября (началась сезонная зимняя засуха). Будь рациональной.

Но Эмили Зина, повстречавшая зонтик своей жизни, мягко и упорно настояла на своём: она хотела зонтик и ничего кроме зонтика, зонтик она и получила.

И что же вы думаете? На следующий день пошёл дождь.

Я искала фотографию без Эмили Зины - и не смогла найти ни одной за последний год. Ну что же, это вполне симптоматично, это тоже итог.



Слово этого года - по-прежнему скоротечность: я живу слишком быстро, я работаю слишком много - too hard, потому что дело не в количестве работы, но в её власти над тобой. Я вовлечена в эту жизнь по самую маковку, я только и делаю, что подливаю масла да подкидываю угля - я не умею притормаживать, выходить из игры, понижать ставки. Я бы взяла по частям, но мне нужно сразу. Я смотрю в зеркало - и вижу всех женщин своего рода: яростных, отчаянных, бескомпромиссных, разрывающихся изнутри от разности давлений - вот, я сделала то, что вы хотели, veni, vidi, vici. Я смотрю в зеркало - и вижу завитки седых волос, сердитую складку у правой брови, усталость, растекающуюся, как туман. Don't you think you should stop wearing your burnout as a badge of honour? - спрашивает Грег.

Я обещала бабушке, что стану профессором. Осталось совсем немного. Отдать последний долг мёртвым яростным женщинам - и можно будет прикрыть глаза, расправить ветки и предаться фотосинтезу.

Недавно я убедилась, что мир под взглядом Эмили Зины меняет форму. Мы гуляли по лесу — конечно, сосновому, потому что под моим взглядом все леса становятся немного сосновыми. Эмили шла вприпрыжку и мяукала: она одержима кошками, не знаю, откуда это, мы с Грегом — собачьего племени. Она — нет, собак инстинктивно боится, зато кошек боготворит, одна из любимых игр этой девочки— быть кошкой.

Тропинка привела к развилке, и мы предложили Эмили выбрать: налево или направо, простой маршрут или сложный? Конечно, дитя выбрало тернистый путь. Мы вскарабкались на холм, спустились в долину — и оказались в сказочной стране.

Из-за деревьев появился удивительной красоты кот — огромный, золотой, пушистый, с кисточками на ушах, как есть хозяин леса. Встал посреди тропы и принялся разглядывать нас зелёными глазами. Потянулся, мяукнул, скользнул в подлесок и побежал рядом.

Как истинный волшебный помощник, он сопровождал нас сквозь свои владения — то чуть отставая, то стремительно обгоняя, но точно не выпуская из виду. Эмили назвала его Кисточкой и влюбилась безоглядно. Погладить кота так и не удалось — лесной дух не терпит фамильярности. Что пришлось лесному духу по душе — так это восхищённые крики моей дочери. Мне показалось, что он по-тигриному взбирался на деревья с разбега только ради её восторженного смеха.

Когда мне навстречу выходит лесной дух — это обычно весёлый лохматый пёс. Помню, как он провожал меня, пока я шла сквозь дубненский лес под руку с одним алхимиком. Но Эмили достаточно выросла, чтобы включать синергический эффект, и воздух вокруг неё трещит так же сильно. Мозаика складывается — но новым узором, лесной дух Эмили — золотой мейн-кун. Это её истинное желание воплотилось — ни на секунду не сомневаюсь. Мир в её присутствии — не тот же, что мир без неё. Это закономерно — и всё равно совершенно невероятно.