Из нерасказанных историй
Dec. 13th, 2017 08:50 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
anna_earwenНа каникулах можно, запутывая хронологию, вспоминать все приключения этого года, о которых я забыла рассказать. Набродившись июльскими полями Соляриса под руку с лордом, я, прихватив блокнот потолще, двинулась в Бильбао - не праздношатания для, а науки во имя. Слава Андрису Петрониусу: он верит в нас и в нейронные сети. Мы отправились в благословенную страну непокорных басков на международную летнюю школу по deep learning - обучению глубоких нейросетей.
Возвращаться в страну басков после июньской блаженной Доностии - словно возвращаться домой. Всю неделю я буду расхаживать здесь с видом знатока, рассказывая Э. и К. о разбитом сердце басков и об их гастрономических изысках (сидр и пинчос!).
Нас селят в студенческом общежитии, я иду до него пешком - полчаса с чемоданом под испанским солнцем, три тысячи ступенек, я даже успею случайно затесаться в нарядную свадебную толпу и подсмотреть сценку с руганью, вполне музыкальной, и взлетающими в воздух руками: это красавец-гость, костюм с иголочки, задевает плечом идущего навстречу старикана. Испанские страсти, однако. Или баскские?
В общежитии тихо, в моей комнате - стол, кровать и деревянное распятие над изголовьем. Строгость кельи, всевидящий глаз инквизиции, призрак режима Франко. Испанское христианство - неуютное. Зато практичное: на большом перекрёстке недалеко от конференц-центра стоит огромный золочёный Иисус, служащий нам ориентиром. Совет "найти Христа" в этом контексте обретает новый смысл: потерялся в чужом городе? Найди Христа!
Оставив чемоданы в кельях, мы с Э. идём прямиком в музей Гугенхайма: современное искусство само себя не посмотрит. По дороге останавливаемся у ларька с мороженым, не устояв перед искушением: я беру два шарика - лимон и мохито - мы садимся на траву (в Испании самые красивые на свете парки), и я рассказываю Э. о мавзолее Ленина, в который мы с лордом так и не попали. Мороженое плавится на солнце и стекает по рукам.
Музей Гугенхайма - огромная стеклянная раковина, странная геометрия, на которую невозможно наглядеться. Хочется лечь на пол и целый день смотреть, как солнце преломляется в тысяче изогнутых стёкол. Я никогда не бывала в музеях современного искусства такого масштаба, и мой мозг мгновенно взрывается. Огромные металлические улитки, внутрь которых можно зайти: мы идём по спирали вглубь, стены начинают крениться, от этого кружится голова. Магическое, прямое взаимодействие с пространством, временем и человеком, осязаемость, выломанная четвёртая стена. Ты и есть часть картины, а всё, что происходит, действительно происходит только в твоей голове - и не становится от этого менее настоящим. Математика соблазнила нас, математика казнила нас - но и воскресила, наверное? Мне нравится математика и структура в роли экзистенции - во-первых, это красиво. Не так уж плохо быть ходячим фракталом со встроенным инстинктом познания.
Но есть и человеческое, тёплое и трепыхающееся, словно птица в ладони: огромный длинный экран он пола до потолка, и ползущие по нему вертикальные строчки: белые стихи очень молодой девушки, совершенно нутряные, о любви, жизни и всём таком, о страхе, боли, близости, радости. Строчки меняют цвет и ритм, отражаются в длинных зеркалах - можно читать их, а можно просто смотреть, как смотрят на дождь или снег за окном. Люди - тоже стихия этого мира. Любуйся, опасайся.
В середине музея внезапно - выставка импрессионизма, я накрепко залипаю на пуантилистах. Э. замечает по-гиковски: пиксель-арт! И ещё: сразу видно, что здесь люди ещё не сломаны. А за стенами этого зала - уже сломаны. Всё искусство двадцатого века тревожно, и всё равно - хорошо. Всё идёт в дело, всё перерабатывается в царствие небесное. Из современников мне впечатался в голову Ансельм Кифер: печальный мистик, транслятор звёздного неба над головой и его непреходящей невпихуемости. Бро-о-о!
Мы выходим из музея слегка просветлёнными.
За стенами Гугенхайма вас ждёт встреча с пауком-мутантом из галактики М102:
По пути в общежитие я встречаю ещё одного пришельца - потом окажется, что это художник играет с жителями города в почти-компьютерные игры. Снова виртуальные миры вытекают из экранов.
По сравнению с хрустальной тронь-рассыпется Доностией Бильбао - живой, человеческий, понятный. Свой. На языке басков его и зовут совсем по-нашему: Бильбо.
Ну и - найди Христа, конечно же.
Возвращаться в страну басков после июньской блаженной Доностии - словно возвращаться домой. Всю неделю я буду расхаживать здесь с видом знатока, рассказывая Э. и К. о разбитом сердце басков и об их гастрономических изысках (сидр и пинчос!).
Нас селят в студенческом общежитии, я иду до него пешком - полчаса с чемоданом под испанским солнцем, три тысячи ступенек, я даже успею случайно затесаться в нарядную свадебную толпу и подсмотреть сценку с руганью, вполне музыкальной, и взлетающими в воздух руками: это красавец-гость, костюм с иголочки, задевает плечом идущего навстречу старикана. Испанские страсти, однако. Или баскские?
В общежитии тихо, в моей комнате - стол, кровать и деревянное распятие над изголовьем. Строгость кельи, всевидящий глаз инквизиции, призрак режима Франко. Испанское христианство - неуютное. Зато практичное: на большом перекрёстке недалеко от конференц-центра стоит огромный золочёный Иисус, служащий нам ориентиром. Совет "найти Христа" в этом контексте обретает новый смысл: потерялся в чужом городе? Найди Христа!
Оставив чемоданы в кельях, мы с Э. идём прямиком в музей Гугенхайма: современное искусство само себя не посмотрит. По дороге останавливаемся у ларька с мороженым, не устояв перед искушением: я беру два шарика - лимон и мохито - мы садимся на траву (в Испании самые красивые на свете парки), и я рассказываю Э. о мавзолее Ленина, в который мы с лордом так и не попали. Мороженое плавится на солнце и стекает по рукам.
Музей Гугенхайма - огромная стеклянная раковина, странная геометрия, на которую невозможно наглядеться. Хочется лечь на пол и целый день смотреть, как солнце преломляется в тысяче изогнутых стёкол. Я никогда не бывала в музеях современного искусства такого масштаба, и мой мозг мгновенно взрывается. Огромные металлические улитки, внутрь которых можно зайти: мы идём по спирали вглубь, стены начинают крениться, от этого кружится голова. Магическое, прямое взаимодействие с пространством, временем и человеком, осязаемость, выломанная четвёртая стена. Ты и есть часть картины, а всё, что происходит, действительно происходит только в твоей голове - и не становится от этого менее настоящим. Математика соблазнила нас, математика казнила нас - но и воскресила, наверное? Мне нравится математика и структура в роли экзистенции - во-первых, это красиво. Не так уж плохо быть ходячим фракталом со встроенным инстинктом познания.
Но есть и человеческое, тёплое и трепыхающееся, словно птица в ладони: огромный длинный экран он пола до потолка, и ползущие по нему вертикальные строчки: белые стихи очень молодой девушки, совершенно нутряные, о любви, жизни и всём таком, о страхе, боли, близости, радости. Строчки меняют цвет и ритм, отражаются в длинных зеркалах - можно читать их, а можно просто смотреть, как смотрят на дождь или снег за окном. Люди - тоже стихия этого мира. Любуйся, опасайся.
В середине музея внезапно - выставка импрессионизма, я накрепко залипаю на пуантилистах. Э. замечает по-гиковски: пиксель-арт! И ещё: сразу видно, что здесь люди ещё не сломаны. А за стенами этого зала - уже сломаны. Всё искусство двадцатого века тревожно, и всё равно - хорошо. Всё идёт в дело, всё перерабатывается в царствие небесное. Из современников мне впечатался в голову Ансельм Кифер: печальный мистик, транслятор звёздного неба над головой и его непреходящей невпихуемости. Бро-о-о!
Мы выходим из музея слегка просветлёнными.
За стенами Гугенхайма вас ждёт встреча с пауком-мутантом из галактики М102:
По пути в общежитие я встречаю ещё одного пришельца - потом окажется, что это художник играет с жителями города в почти-компьютерные игры. Снова виртуальные миры вытекают из экранов.
По сравнению с хрустальной тронь-рассыпется Доностией Бильбао - живой, человеческий, понятный. Свой. На языке басков его и зовут совсем по-нашему: Бильбо.
Ну и - найди Христа, конечно же.